Крис Фермаас — амстердамский дизайнер, работающий в США и Мексике («Голландия сделана, и я не обязан ее пылесосить»). В своем творчестве непредсказуем. Как пишущий дизайнер, он не пользуется абзацами, зато ввел в типографику несколько новых способов их обозначения. Тонкий типограф, известный по оформлению журнала «Бейфорбейлд: дизайн и искусство», сейчас увлеченно рисует лапидарнейшие картинки. Работал вместе с Хейрардом Унгером над классическими шрифтами (компьютерной эры), а потом увлекся угловатыми письменами-пятнами. Защитники удобочитаемости наградили его ироническим титулом главного комиссара шрифтовой полиции. И вот оказалось, что сам Фермас причастен к основанию этого силового ведомства. Случилось так, что, работая над его статьей про Америку, мы между прочим спросили автора про «полицию». В ответ пришла еще одна статья — с печатью ведомства: «безвредный пистолет, стреляющий в себя» такой важной для дизайнеров буквой.

Плоская голландская земля — дар омывающего её и текущих по ней рек. Голландская культура также производна от географической ситуации. Мощные культуры, такие как немецкая, английская и французская, оказали влияние па голландскую, потому что наша страна маленькая, а они наши соседи. Это влияние можно заметить и в графическом дизайне на моей родине. Графический лексикон, способ обращения с ним и, наконец, отношение к конечному результату — во всем этом сказывается влияние соседних стран. Графический дизайн — слепок с общества, и в Нидерландах он выражает, что значит «голландское». Сообщения, циркулирующие по стране, доносятся благодаря словесному содержанию, значениям образов и, наконец, благодаря целостной форме. Но тому, кто не читает по-голландски, а таких — вся планета Земля за вычетом пятнадцати миллионов человек, — доступны только два последних визуальных компонента, и то в глазах иностранца они воспринимаются в контексте его собственной культуры. В прошлом десятилетии продукты печати из Нидерландов стали известны в других странах мира в качестве «голландского дизайна». Правда, никто не знает, что это на самом деле означает, но, как и любой другой, феномен обретает имя. В восьмидесятые моя страна находилась в состоянии сообщества, которое решило большинство своих проблем. Она позаботилась о том главном, за что в других странах продолжали бороться: пища, работа, жилье, дороги и безопасность. Продолжая зарабатывать деньги, мы сумели сосредоточиться на других, менее важных аспектах жизни. По этой причине лишь немногие графические вещи той поры обращаются к серьезным проблемам. Дизайнеры-графики все больше и больше позволяют себе экспериментировать, пользуясь финансовыми излишками компаний и, главное, неиссякаемым и мощным потоком правительственных средств в форме стипендий и субсидий. Так, при легких деньгах, нашей постоянной расположенности к делу, а также при визуальной подпитке из-за рубежа, восьмидесятые ознаменовались созданием некой графической лаборатории, где всевозможные инструменты, приборы и материалы испытывались на визуальных сообщениях. Результаты были разными по качеству: как правило, ущербные в отношении удобочитаемости, а иногда и содержания (если таковое было), они, однако, привлекли внимание зарубежные коллег. Дизайнеры, желавшие прочитать напечатанное, испытывали трудности с расшифровкой, ну а иностранцы по-голландски читать не могут. Таким образом, интерес к голландским вещам как правило сводился к результату поверхностного восприятия. Зрительные стимулы, которые мы импортировали из-за границы, экспортировались назад после переработки на наш лад, чтобы затем иностранные коллеги приняли это за «голландский дизайн». Ярлык, — а ведь мы просто делали то, что нам надо. В конце прошлого десятилетия, когда пиршество дизайнеров было все еще в разгаре, меня пригласили преподавать в одной из школ дизайна Соединенных Штатов. Там тоже есть графический дизайн, однако — и свои проблемы, для чего меня и привлекли. Поначалу я ощущал себя как импортированный представитель голландского дизайна, как чужеземец, призванный материализовать феномен. Позднее я вник в американские систему обучения и образ жизни, и это помогло мне четко осознать, откуда я родом. Многие университеты и колледжи высшего ранга — коммерческие предприятия. Студенты — их клиенты, и они должны быть довольны тем, что им обещано и что их ожидает; успешная учеба и — сразу после неё — хорошо оплачиваемая работа. Школа платит учителям, равно как сотрудникам администрации и студентам. Факультет обязан придерживаться учебного плана, который обеспечивает студенту портфель легких работ, гарантирующих успех при устройстве на работу. Учителя обязаны снабдить студентов рекомендательными письмами и, что особенно важно, очень высокими оценками. В результате происходит нечто вроде «инфляции оценки», и при неудачах с трудоустройством факультету грозят пустеющие классы, скукожившиеся кафедры, урезанный бюджет, недостаток оборудования, увольнения профессоров, снижение репутации и, в конечном итоге, проблемы трудоустройства студентов в будущем. Коммерциализация образования ведет к своего рода обоюдной самоцензуре. Преподаватели и студенты пытаются угодить друг другу, чтобы никто не пожаловался, — иначе, в результате потери клиентов, непременно понадобятся либо дополнительное финансирование, либо снижение бюджета. Графическое образование посредством денег страдает от них самих, а чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть на сами визуальные продукты. Накопление долларов в как можно большем количестве и в самые короткие сроки, иначе все будет снова потеряно,—такой путь не может пойти на пользу образованию. У меня сложилось впечатление, что это не лучший путь к долговременной профессиональной готовности. Особый, европейский взгляд на вещи не позволил мне укрепить свой авторитет учителя за счет высоких оценок; я не захотел свести все к обсуждению их первых работ непосредственно в ходе обучения, суть которого — содействовать наполнению их творческих портфелей. Я взвалил на себя тяжелые обязанности, а они бывают несколько неопределенными или не совсем приятными. Тогда я перестал преподавать в нескольких школах дизайна, в одних случаях — из-за того, что не был востребован повторно (попросту, был уволен), в других — по своей воле. И все же с годами я вышел на институты, чьи студенты и факультеты интересовались тем, что мне близко и доступно. Обычно это исходило от ярких личностей, помышляющих о преодолении для себя ограничений, присущих капитализму. Впрочем, на самом деле мое образование и моя жизненная миссия — не преподавание, так что я подыскивал и нашел в Соединенных Штатах ряд практических работ. Приезжему — будь он умелый и энергичный — нетрудно найти работу, потому что настоящий американец на самом деле — индеец, а среди прочих много таких, кто не так давно также приехал из других стран. И хотя многие североамериканцы ведут себя не так, как визитеры, их корни все же где-то на стороне. Возможно, в силу этих обстоятельств в Штатах подходят к заказу иначе, чем в более монолитных сообществах. Обычно дизайнеру достаточно настоять на том, что он выдающийся, если не самый лучший. Когда все вокруг заговорят об этом вымысле, появляется шанс, что ваш офис завалят работами. И тогда, боясь потерять заказы, вы становитесь самоцензором собственного творчества, стараясь избежать решений, способных неприятно удивить ваших клиентов. Так продолжается до тех пор, пока вы, наконец, не сочтете, что накопленных денег достаточно. Это упрощенная теория, но она способна объяснить, почему характер большинства североамериканских продуктов столь предсказуем — и не только в сфере графического дизайна. В Соединенных Штатах правит доллар, и поэтому американская публика не представляет, чего ей на самом деле недостает. Я мало общался с исполнителями, но большинство знакомых мне американских заказчиков заражено идеей делания (зарабатывания) денег, подвержено их гипнотическому воздействию. Менталитет, сложившийся под влиянием этой призрачной идеи, позволяет забыть о других аспектах жизни. Бизнесмены примеряются к рынку, выясняя, какая идея подходит к нему, вместо того, чтобы начать с идеи, в которую они верят. Вот почему, я думаю, так много бессмысленных вещей — потому, что индивидуальный, шутливый, сумасбродный, отвлеченный или другие не менее увлекательные подходы не защищены в финансовом смысле. Исследования рынка, вроде рыночных обзоров, также призваны оправдать самих себя, и они превращают публику в жертву такого рода коммерческой цензуры. Наряду с примелькавшимися вещами на рынке представлено множество продуктов, в которых мы прежде не нуждались. Они не улучшают нашу жизнь, но лишь разрушают нашу планету, истребляя ее природные ресурсы. Я не желаю работать над тем, что превращается в бросовый хлам, как только принесет коммерческую выгоду. Недальновидный подход, у которого нет будущего. Казалось бы, предусмотрительность не вяжется с графическим дизайном — при столь коротком сроке службы произведения печати. Но такой подход дал бы возможность поддержать те продукты и службы, которые нам действительно нужны. В Соединенных Штатах мне удалось завершить несколько работ, но было не легко расположить клиентов к поиску истинного решения их графических проблем, и уж совсем трудно убедить их, что графический стиль конкурентов не должен становиться их собственным. От них можно было услышать такое: раз цвета и формы солидных фирм пользуются спросом, зачем делать по-другому? Также и в России должно быть осознано, как важно иметь свое лицо; вам тоже стоит задаться таким вопросом: попадался ли в последнее время хоть один западный дизайн, который служит своим целям, затрагивает сердце своей свежестью? Для честного ответа на этот вопрос следует исключить работы студентов академий, работы, обеспеченные шальными деньгами федеральных властей или созданные лишь для того, чтобы поразить коллег. Пожалуйста, забудьте о дизайне для дизайнеров и давайте сосредоточимся на вещах, самооправдываемых в реальном мире. Это достижимо, если не уступать душу концепции накопления денег. Многие продаются, и это обидно, ибо ваша душа — это один из факторов создания хороших вещей, в том числе и графических. И она всегда должна быть задействована — чтобы умом и сердцем оценивать и радоваться тому, что сделано. Пока же север Америки выглядит иначе, нежели при взгляде со стороны.

Шрифтовая полиция

Скоро в Йельском университете. 1992
Предупреждение местным «шрифтовым хулиганам»

Шрифтовая полиция — секретная организация, — что можно к этому добавить? Кое-что я вам все же расскажу, но вы должны дать обещание, что съедите эту заметку, как делают настоящие секретные агенты. Договорились? Дело было так. Однажды в Голландии я был оштрафован «полицией уборщиков» за то, что в неподобающие дни выносил мусор на тротуар. Довольный своим открытием, что «полицейские» бывают не только в полиции, я надумал воспользоваться этим в своих интересах. При моей любви к шрифту и типографике решение пришло само собой: Шрифтовая полиция. Кто еще может позаботиться о моих маленьких друзьях? Изготовив официальную печать, стал думать, какие обязанности на себя возложить. Поначалу все казалось весьма проблематичным, потому что шрифт не регулируется никакими законами. Однако я решил воспользоваться этой неопределенностью, ибо она давала мне простор для мыслительного маневра, оставляя возможность действия, — ведь это полиция. Так каковы же прерогативы этой организации? Прежде всего это зависит от того, оказались ли перед моими глазами шрифты или типографические вещи, а во-вторых — от настроения. Со временем я завербовал ряд специальных агентов по всему миру. Все они — люди с высокой чувствительностью к шрифту и со способностью осуждать и совершать действия против тех, кто как-то третирует буквы. Нарушители могут получить вызов или ноту, кроме того, их может навестить для беседы один из наших агентов. Разумеется, мы начинаем с предупреждения, но затем, если наши рекомендации остались без внимания, могут последовать более крутые меры. Так что, если однажды вы сглупите со шрифтом, можете услышать: «Шрифтовая полиция, — позвольте задать вам несколько вопросов?» Мой совет: не доводите до этого и оставайтесь со шрифтом друзьями. Это совсем просто — стоит только обращаться с ним аккуратно, подтверждая типографикой ваше уважение к нему. Никакого значения не имеет, как вы нас называете: De letterpolitie, The Type Police или Policia de Tipos, — мы везде, в том числе и там, где вы живете или остановились. Если хотите нам помочь, не стесняйтесь доносить о случаях, когда шрифт подвергается притеснению или губительному воздействию. Пожалуйста, сообщите о своих подозрениях тем, кому доверяете (например, в этот журнал), и через наших благожелательных агентов об этом станет известно в наших отделениях. Будут вынесены определения и предприняты соответствующие меры. Если вам все ясно, вырвите эту страницу, разорвите ее на кусочки, тщательно пережуйте буквы и проглотите. Спасибо.

Чолула, Мексика, 1995
Перевод с английского