Предосудительная личная жизнь Эрика Гилла, несомненно, привела бы его сегодня в тюрьму. Но значит ли это, что мы должны меньше ценить его скульптуру? Ведь, пишет Фиона Маккарти, две стороны человека неразрывно связаны.
Фиона Маккарти (1940–2020)
Британская писательница, биограф и историк искусства, автор популярных исследований о дизайне и искусстве XIX–XX вв. рассуждает о влиянии жизнеописания Эрика Гилла, опубликованного ей в 1989 году, на отношение в обществе к этому выдающемуся художнику.
Статья опубликована в The Guardian 22 июля 2006.
Пряничная Мадонна с младенцем Эрика Гилла представляет собой небольшую фигурку, вырезанную из коршамского камня. Гилл создал скульптуру в 1919 году по рисунку своей 14-летней дочери Бетти, ловко соединив сакральное и игривое. Возможно, дети в доме Гилла вырезали из печенья изображения Мадонны, как имбирных человечков. Скульптура плоская, линейная, иератическая, застенчиво примитивная. Младенец, спелёнутый одеждой матери. Это вещь захватывающей дух красоты и глубочайшей двусмысленности, как и многое в искусстве Гилла.
«Пряничная Мадонна» — один из многих примеров работ Гилла, собранных для повторного открытия галереи Pallant House в Чичестере в этом месяце. Это хорошее время, чтобы переосмыслить Гилла, спустя четверть века после того, как разоблачения супружеской неверности, инцеста и отношений с его собакой вызвали фурор в католической прессе, что привело к призыву «Союза матерей» демонтировать его барельефы «Крестного пути» в Вестминстерском соборе. С тех пор, как я написала эту биографию, и поскольку я люблю его работы, я с некоторой тревогой наблюдала за долгосрочным влиянием моей книги на репутацию Гилла. Не ставит ли знание о предосудительном поведении художника (Гилл в 2006 году, несомненно, сидел бы в тюрьме) барьер между зрителем и произведением? Или знание жизни художника, включая его ошибки, расширяет и обогащает наше понимание искусства?
Четырнадцать панелей, на которых запечатлены страсти Христа, каждая с подписью, начиная с «I. ИИСУС ОСУЖДЕН НА СМЕРТЬ», и заканчивая «XIV. ИИСУСА КЛАДУТ В ГРОБНИЦУ»
На рисунки нанесена квадратная сетка для последующего переноса на камень.
Чичестер — подходящее место для переоценки Гилла, поскольку это был его родной город. Гилл, при всей своей экзальтированности, был очень провинциальным человеком. Он жил в Чичестере, где его отец был священником, и в подростковом возрасте, этот самый фаллический из художников, обнаружил собственную сексуальность: «Что за чудо, внезапно превратившее простой водопроводный кран в столп огненный». Семья бедного викария теснилась в маленьком домике с террасой на северных окраинах Чичестера, и вполне вероятно, что кровосмесительные отношения по крайней мере с одной из сестер Эрика завязались здесь.
Как скульптор и гравер Гилл балансирует между глубоко духовным и вызывающе светским. Он бросается от лихорадочного действия к покою. Это столкновение плоти и духа делает его возмутительно пленительным человеком. Каковы бы ни были его собственные грехи, Гилл не собирался отклоняться от своего торжественно-идеалистического жизненного плана «создать оазис благостной жизни в хаосе мира». Годы, проведенные в Чичестере, сделали его страстным приверженцем закрытого и патриархального города, бастиона против многих зол цивилизации. То же самое он должен был чувствовать к Шартру. Гилл воплотил этот идеал добродетельной обособленности в нескольких художественных и ремесленных сообществах с весьма строгими правилами, из которых он выступал против ужасов 20-го века: пишущих машинок, заварного порошка Берда, противозачаточных средств и мужчин в брюках, которые стягивали и унижали «самое драгоценное украшение мужчины».
Самое поразительное в работах Гилла, будь то скульптура, проектирование шрифтов или типографика, — это его мастерство линейного выражения. Будучи молодым студентом-художником, он знал устройство собора в мельчайших деталях, на что больше всего повлияла замечательная пара ранненорманнских каменных рельефов с библейскими сценами в Чичестере. Гилл, чьи эмоции всегда были на поверхности, не мог смотреть на эти резные фигурки без слез. Их влияние очевидно на характерных для него двухмерных изображениях: Вестминстерские барельефы «Крестного пути»; Панно «Сотворение Адама» на здании Лиги Наций в Женеве. Здесь же зародилась странная, экстатическая плоскостность таких известных гравюр на дереве, как «Божественные любовники».
После нескольких лет в Лондоне, получившего признание, как пуансонист и скульптор, Гилла потянуло обратно в Сассекс. К этому времени он был женат на Этель, дочери ризничего Чичестерского собора, и уже совершил прелюбодеяние с их служанкой Лиззи. «Первое после женитьбы прелюбодеяние», — записал он в своем дневнике от 14 июня 1906 года, предвидя новые супружеские измены. Он перевез свою мастерскую, жену и детей в Дитчлинг, недалеко от Льюиса, воплощая в жизнь свои теории идеальной интеграции: «Жизнь, и работа, и любовь, и воспитание семьи, и одежда, и социальные добродетели, и еда, и дома, и игры, и песни, и книги. Всё вместе должно быть в супе». Он начал делать скульптуру, отказавшись от любых механических приспособлений, используемых большинством скульпторов того периода, предпочитая прямой контакт резца и камня.
Ранние работы Гилла в Дитчлинге полны энтузиазма, чувства настоящего открытия. Он творит на полюсах традиционного и рискованного; его безмятежные рельефы со сценами материнства контрастируют с явным вызовом таких работ, как «Голосуйте за женщин», откровенным рельефом, изображающим половой акт (женщина, конечно, сверху). Мейнард Кейнс купил работу за 5 фунтов стерлингов. На вопрос, как отреагировали на это его близкие, он ответил: «Мои близкие обучены не верить своим глазам».
Портлендский камень. 48.3 × 41.3 cm
Тогда же Гилл создал скульптуру почти в натуральную величину, которую он назвал Fucking. Работа была переименована в «Экстаз», когда ее купили для коллекции Тейт Британия, после обнаружения в брошенном лодочном сарае в Бирчингтон-он-Си. Имеет ли значение то, что моделями для скульптуры послужили младшая сестра Гилла Глэдис и ее муж Эрнест Лоутон, переплетенные в состоянии… ну… экстаза, и что собственные кровосмесительные отношения Гилла с Глэдис тогда продолжались, и продолжались большую часть их взрослой жизни? Для меня это знак привязанности художника к пережитому: его страсть была личной, он не пользовался незнакомыми натурщиками. Это, безусловно, углубляет понимание элемента вуайеризма в работах Гилла.
В 1913 году Гилл принял католичество. Англиканская церковь его отца была слишком легкомысленна для человека с такими духовными и интеллектуальными муками, как у Гилла. Он жаждал более строгой дисциплины, отчасти самобичевания, разбивая свои грехи о скалу по имени Христос. Кто, кроме Гилла, в месяцы послушания перед принятием в церковь в Брайтоне, мог вырезать мраморный фаллос в натуральную величину, размеры которого в точности повторяли его собственный? Кто еще решился бы оставить относительный уют Дитчлинг-Виллидж ради Хопкинс-Крэнка, полуразрушенного георгианского фермерского хутора на Дитчлинг-Коммон? Как теперь считал Гилл, «не может быть мистицизма без аскетизма». Он вступил в светский орден доминиканцев и стал носить пояс целомудрия и монашескую рясу. Как сказал мой друг, «особенной пользы это ему не принесло».
Семья переехала в Крэнк со своими тремя дочерьми: Бетти тогда было восемь, Петре семь и Джоан, младшей, три. Они оставались на Дитчлинг-Коммон 11 лет, пока девочки не достигли подросткового возраста, став чем-то вроде католической туристической достопримечательности, аттракционом святой бедности. Один взволнованный посетитель сравнил семью Гиллов, собравшуюся вокруг кухонного стола с домашней свининой и хлебом, с картиной Гольбейна, изображающей семью святого Томаса Мора.
Подрастающие девушки держались отдельно от сверстниц, обучались отцом и матерью, почти не выходили из мастерских и часовни. Современная мода, современные нравы не покушались на детство, простота и сладость которого запечатлены в изысканной серии рисунков Гилла с натуры его взрослой дочери Петры. «Девушка в ванне», обнаженный подросток, сидящий на корточках в ванне, в позе одновременно домашней и потенциально эротической; «Расчесывание волос», девушка стоит, пухлые очертания тела на фоне длинного каскада волос; «Коса», которая ловит момент, когда дочь уже почти женщина, но не совсем. Рисунки Петры были переработаны в гравюры на дереве и на протяжении многих лет были одними из самых восхитительных работ Гилла.
Любим ли мы их меньше, зная теперь, что в те годы в Дитчлинге Гилл постоянно оскорблял своих двух старших дочерей? Когда в 1980 году я наткнулась на доказательства, которые до того времени скрывались, в личных дневниках Гилла в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, я не могу сказать, что была удивлена. Напряжение плоти и духа в его работах ощутимо: это то, что в первую очередь привлекло меня к Гиллу как к предмету критической биографии. В его портретах своих детей я уже чувствовала эротическую нежность.
Обнаружение точных и искренних записей Гилла в его дневниках о его различных сексуальных приключениях и экспериментах было своего рода переворотом, которого жаждал бы любой биограф, но в то же время в некотором роде боялся бы. Я знала, что это может коренным образом изменить восприятие Гилла как человека божьего и как художника. Невозможно без содрогания смотреть на эти нежные, восхитительные портреты Петры-подростка. Прочитав собственный отчет Гилла о его сексуальных экспериментах со своей собакой в более позднем ремесленном сообществе в Пиготтсе недалеко от Хай-Уикома, его гравюра на дереве «Собака Святого Доминика» обнаруживает некоторые явно сбивающие с толку черты. Знание влияет на впечатление, не правда ли? Но Гилл слишком хороший художник, слишком яростный и бесстрашный боец, чтобы его защищать и приукрашивать. Нам нужно увидеть его целиком.
В 1924 году, когда дела Гилла в Дитчлинге достигли критической точки, он внезапно покинул Сассекс. Со всем своим табором из семьи и животных, подмастерьев, иждивенцев, среди которых был художник Дэвид Джонс, он поселился в руинах бенедиктинского монастыря в Капел-и-Ффине в Черных горах Уэльса. Здесь он разработал свои великие шрифты для Monotype, как правило, игнорируя технические ограничения. Gill Sans, шрифт без засечек, использовавшийся на обложках довоенных книг издательства Penguin, по праву отмечен на нынешней выставке V&A Modernism как первый британский модернистский дизайн шрифта.
Что поразительно, так это то, что как только улеглась немедленная шумиха вокруг сексуальных аберраций Гилла, возник новый всплеск интереса к его работе. Ретроспектива 1992 года в Барбикан-арт-галлери окончательно разрушила покровительственное отношение к Гиллу как к католическому скульптору, сделав его одним из основных направлений современного британского искусства. Монументальная скульптура Гилла периода Пиготтса 1930-х, настолько знакомый элемент лондонской улицы, что её можно было не заметить, предстала с новой ясностью. «Просперо и Ариэль» у здания BBC на Портленд-плейс; масштабная скульптура «Восточный ветер», парящая над станцией метро «Сент-Джеймс»— это выдающиеся работы Гилла.
Статуя на фронтоне штаб-квартиры компании Би-Би-Си в Лондоне
Для меня еще более трогательными являются менее заметные произведения Гилла в сельской местности. Во многих городках и деревнях установлены скульптурные или типографические военные мемориалы, изготовлением которых Гилл кормился после первой мировой войны. Творчество Гилла распространилось стремительно и изобильно. Почти у каждого в Англии есть собственный Эрик Гилл. Постоянно натыкаешься на его работы — резную купель в редко открываемой церкви, надгробие на сельском кладбище, мох, стелющийся между резными буквами Гилла — странные, преследующие вас образы. Эти скромные работы сделаны с той же необычайной уверенностью. В своей небрежной манере они прославляют человека, который, по его собственным словам, был пришельцем в чужой стране.
Фиона Маккарти
Перевод с английского Кирилла Заева
Очерк Анны Шмелёвой и Владимира Ефимова о знаменитом гротеске Эрика Гилла — Gill Sans
Анна Шмелёва и Евгений Юкечев о шрифте Перпетуа
P.S. 12 января 2022 года на фронтон здания штаб-квартиры компании Би-Би-Си в Лондоне по приставной лестнице вскарабкался неизвестный и нанес молотком значительные повреждения установленной там в 1933 году статуе Эрика Гилла «Просперо и Ариэль».